Председатель Семукачского сельсовета Тамара Укружская делает очень многое для увековечивания памяти о страшных событиях времен Великой Отечественной войны. И совсем недавно было завершено еще одно важное дело – Тамара Укружская записала и издала сборник воспоминаний жителей деревень Семукачского сельсовета. В этих рассказах нет сообщений о боевых действиях, о сражениях и подвигах. Но есть свидетельства – иногда обрывочные – о пережитой боли, о чувствах, которые сильны и спустя 80 лет. И эти детали – личные и житейские – цепляют и еще раз напоминают о том, что такое не должно повториться. Вот отрывки только некоторых из них. 

«Если будет война, то с нее я уже не приду…»

(Вспоминает Нина Чепелова, жительница деревни Михайловск)

– Отца я своего почти не помню. Он ушел воевать еще на финскую (советско-финская война 1939-1940 годов – прим. авт.), мне тогда два года только было. Вернулся и сразу занялся перевозкой нашего дома. Тогда колхозы укрупняли, вот и нужно было наш дом перевозить.

Помню момент один. Нашла я гвоздик, подбегаю к папе и говорю: «Дядька, возьми». Забыла отца, пока он воевал на финской, – думала, что это чужой. А он меня на руки поднял, прижал. Четырех лет мне тогда еще не было, а картина перед глазами как сейчас.

И помню, что он так старался, так спешил в доме все доделать. Будто чувствовал что-то. А уж перед самым началом войны (Великой Отечественной – Прим. авт.) он сказал маме: «Прося, смотри детей. Если война будет, то с нее я уже не приду». Запомнила я это – его предчувствие. Оно, к сожалению, сбылось…

Ну, а когда началась война, страшно было. Немцы в деревню пришли. Вначале еще относительно спокойно было. Многого я не помню, вот только один момент врезался в память.

Нас же у мамы много было. Сестра Соня с 28-го года, братья старшие Ваня с Петей – с 31-го и с 34-го. Я с 37-го. А самый маленький, Степка, он перед войной родился – в 1940 году (он потом служил в Мурманске на подводной лодке).

И была у нас корова. Так вот помню, как нашу корову ранили в рог. Мама ею занимается, рог бинтует, а тут немцы в дом заходят. Мамочка мне Степку на коленки посадила, сидим тихонько.

Немцы – двое в доме, один – у калитки. Показывают, чтобы мама корову обратно в сарай загнала и надоила им молока.

Мама надоила им по котелку. Страшно было – целый дом детей…

Они взяли свои котелки с молоком, а один маме протягивает желтую коробочку небольшую с крышкой. А в ней скруток с деньгами. Мама испугалась, говорит – нет-нет, не надо. Он говорит – бери. Потом, когда они ушли, мама сказала нам, чтобы мы никому не рассказывали, и этот скруток в печь бросила. А коробочка еще долго у нас в доме была. И какие-то ящики – их уже потом другие немцы для чего-то оставили…

Еще помню бомбежку. И как мы прятались – лежали тихонько в траве, не шевелясь. Как матери детей между бороздами прятали и пригоршнями нам воду приносили. И как бежали вдоль речки и кричали что-то друг другу, когда бомбардировщики на заправку улетали. А еще помню, как горела хатка, которую разбомбили.

Когда стихло все, мама сказала Соне, чтобы нас, младших, домой вела. И глядь – а Ваня с Петей (старшие братья) в лес убежали, партизан искать.

По Друти раньше же плоты гоняли. Там бревна остались. Вот братья по этим бревнам и рванули в лес. Помню, как мама плакала, голосила, искала их. Вернулись они потом к вечеру.

А потом снова бомбили. И мы тогда у соседей-стариков за банькой в бульбе прятались. Она у них осталась невскопанная – вот в ней и прятались.

Помню, у соседей в дом попали. Загорелся он. А дед Артем Осипов говорит: «Чего лежите? Печь горит, а дом пока еще нет. Надо спасать что-нибудь». Побежал. Может, и вытащил что – не помню. Только нашел он шлем немецкий для летчика. Его внук – Женя – носил его зимой. Так потом, когда школа открылась, все дети Женьку за тот шлем Гитлером дразнили. И выбросил он его, а все равно дразнили.

Когда немцев выгнали, мы в Белевичах у дяди Романа в землянке жили. Он с партизанами был связан. И он, и сестра отца, тетя Сима – ее немцы убили… А дядя много чего делал – даже фашистов в плен брал и партизанам передавал в отряд Османа Касаева. 

Ну, вот в землянке мы и жили. Кто снопок маме даст, кто еще что. Тяжело было. Дом уже позднее наш отстроили (он во время бомбежки тоже пострадал). Всем миром восстанавливали – братья хоть уже и постарше стали, а все равно еще помощь нужна была, все помогали, подсказывали.

…А с войны никто не пришел. Ни отец мой, ни братья его. Их пятеро было. И все погибли. Так мама одна нас и растила. Натерпелись мы… Помню, как невскопанную осенью картошку по весне собирали. Как снежок растаял, и мы ее искали. Не могу забыть, как бегаю с корзиночкой по всему полю и ищу. Идет куча галок, и я бегу за ними – думаю, где галки, там и картошка будет. И мне крестный тогда помог, говорит – иди, Нина, за мной, я тебе подскажу. За ним его дочка ходила, и я вместе с ней.

Помню еще, что спать хотели. Потом поняли, что это от голода…

А жизнь все равно свое брала. Росли, дружили. Вспоминаю, как к нам в деревню перебралась семья с двумя маленькими девочками в люльках. И так мне было интересно на те люльки посмотреть, на малышек – одна большенькая, другая – поменьше. Хотелось покачать их в люльках… Хотелось жизни, радости хоть малой.

Вот такие у меня воспоминания.

Остался один дом на всю деревню

(Вспоминает Александр Демидович)

– Я уже родился после войны. Но мне много рассказывала бабушка. Вернее, даже не рассказывала – ей это морально тяжело было, но по каким-то отдельным фразам и фактам картина того, через что людям пришлось пройти, у меня складывалась.

А пришлось ей, конечно, непросто. Когда началась война, у нее пятеро детей было. Двоих она во время войны похоронила, в 1942-м – от тифа умерли. Представляете, каково это – детей малых хоронить… И муж ее с войны не вернулся, без вести где-то под Тулой пропал. Оба моих деда там остались навсегда.

Я делал запрос в Центральный архив Министерства обороны, который в Подмосковье в Подольске находится. Дали информацию, что дед, что по отцу, в 43-м погиб, а дед, что по маме, в 44-м. А призывались они в один день. Вот такая судьба.

Еще по рассказам бабушки знаю, что в соседней Новобелице все дома немцы сожгли. Люди спаслись, а жить-то негде было…

А наш дом в деревне Катвине один на всю деревню-то и остался. Только нас не жгли. Здесь другое.

Дело в том, что немцы, когда отступали, пытались сделать переправу через Друть (затока здесь рядом есть) – там, где до войны даже паром ходил. И для этого поразбирали все деревенские дома, для этой переправы. Только один наш дом не тронули. И только потому, что немецкие офицеры его для себя облюбовали. Бабушка вспомнила, как зашла в родную хату, а там жарища, бардак, все разбросано… Вот в таком виде дом, что дедушка ставил, и остался – один на всю деревню.

Вообще, не только по рассказам мы, послевоенные дети, узнавали про войну. Нам ее эхо в разном виде доходило. Например, помню, как нашли авиационную бомбу. Мы тогда в классе четвертом-пятом учились. И вот сосед что-то строил и наткнулся. Позвонил в военкомат. Много солдат приехало. Помню – они идут, везут тихонько эту бомбу, и мы за ними следом. Нас гоняют, а мы все равно следом бежим. Потом они ее на поле взорвали. Рвануло ого-го как! Страшно было. А как было страшно нашим родителям, когда они, будучи малыми детьми, под такими взрывами были. Не дай Бог…

Как погиб Осман Касаев

(Вспоминает Владимир Укружский)

– Моя бабушка, Мария Сергеевна Бегасова, во время войны жила в Больших Белевичах. Муж ее, мой дедушка, в 1942 году умер. Двое сыновей на фронте воевали.

Тогда же партизаны уже вовсю давали немцам, как говорится, прикурить. И все это было совсем рядом. Партизанский отряд близко здесь располагался. Даже одно время Осман Касаев (легендарный командир партизанского отряда – Прим. авт.) останавливался в землянке, что у бабушки во дворе была. Опасно это, конечно, было. Но люди, как могли, помогали партизанам. Подчас – рискуя собой.

Рассказывала бабушка и как погиб Осман Касаев.

Метров 800 оставалось до Друти. А тут немецкие самолеты налетели. Начали расстреливать всех подряд. И партизанский командир схватил у рядового ручной пулемет, лег на грунт и стал с живота из этого пулемета по самолету стрелять. Вот его там и прошила вражеская очередь (по официальной версии – был тяжело ранен осколками немецкой бомбы – Прим. авт.)…

«Дорогая моя Машенька…»

(Вспоминает Татьяна Кондрашова)

– Я расскажу о том, что мне моя мама рассказывала – Анна Степановна Никифорова (в девичестве). Ее уже нет в живых, она бы сама, конечно, больше рассказала…

Моей маме на момент начала войны было 8 лет. Жили они тогда в деревне Запоточье. Семья большая – трое детей, а самый младший как раз перед войной родился.

Мама рассказывала, что во время оккупации в их доме жили немцы. Относительно спокойные, не зверствовали, как другие. Но продукты, конечно, забирали. Яйца, молоко, сало – да, в общем-то, все, что было…

И хоть те, что были в бабушкином доме, не самые жестокие были, а страху-то все равно натерпелись. Тем более что в доме жила бабушкина сестра, которую могли угнать на работы в Германию. Так мама говорила, что ей специально платок повязывали, чтобы немцы думали, что она больна тифом. Прятали ее как могли.

Еще был момент, когда младший братик, совсем же малыш, немца за ногу укусил. Думали, что конец всей семье будет, но пронесло…

Вспоминала мама и как самолеты над домом летали, как прятались от них, как дом был потом весь изрешеченный и как местные ребята в самолеты камнями бросали, – отчаянные, думали, что собьют так самолет.

И про дедушку, своего отца, мама говорила. Он ушел на войну, вестей почти не было. А одно письмо к нам попало.

Тогда же бывало, что на железнодорожных станциях по пути поезда, который вез наших солдат на фронт, сбрасывали письма. Их обходчики подбирали и отправляли по адресам. Эти письма потом, если повезет, по всей стране расходились. Вот и нам такое письмо пришло. Бабушка его хранила. А было там написано: «Дорогая моя Машенька, поезд шпарка мчится на Берлин, скоро разобьем немцев, и я вернусь домой. Береги детей». Вот такое письмо, написанное еще в начале войны, бабушка получила. А дедушка так и не вернулся. Погиб уже в Германии. Там и похоронен.

Вообще, не любили они о войне рассказывать. Ни те, кто воевал. Ни те, кто под оккупацией был. Тяжело им это было…

Татьяна АРХИПОВА.